Show More

Высказывание в искусстве — а мы имеем дело именно с высказыванием — инструмент достаточно эффективный, если знать, как им пользоваться. Фотограф Виктор Хмелик, как выяснилось,

владеет им виртуозно.

Его новая выставка «Восточная Сторона Неба» — это, как и было сказано, вполне себе заявление, которое, правда,

нуждается в изрядной расшифровке, так как может быть неочевидно даже людям, весьма углубленным в контекст современного фотоискусства. Хотя каждая из работ, с одной стороны, прозрачна по форме, с другой — предельно многозначительна по содержанию и от того многослойна как дзенский коан, где суть невыводима из порядка слов. Апелляция к «дзену» здесь далеко не случайна: в случае с анализом творчества Хмелика дзенско-буддистский дискурс неизбежен.

Понять его работы в отрыве от всей восточной философии не получится. Поэтому описывать его новую выставку хочется так, как это делали буддийские монахи, — в лучшем случае, молча тыкали пальцем. Если все же попытаться выразить его визуальные образы через вербальные скрипты, то наиболее общим будет — фиксация томительных состояний, которые все

суть свобода и порыв и одновременно созерцание и сосредоточение. Как эти противонаправленные переживания органично соединяются в пределах одной выставки — не до конца ясно, видимо, даже самому автору, нам же, сторонним наблюдателям, можно только попытаться описать собственные чувства.

От этих фотографий слегка сбивается дыхание — ощущение, сходное с тем, которое испытываешь, глядя на проезжую

часть с высоты 25-го этажа. Потому что метят они не в глаз, а в позвоночник. И в итоге между зрителем и фотографией устанавливаются чуть ли не интимные отношения взаимопроникновения: ты долго взглядываешь и наконец замечаешь,

что оно в это время вглядывается в тебя.

Если оно — это «природа», то в ней равнодушный намек «ты уйдешь, а я останусь», нивелируется определенной надеждой,

что не уйдешь в забвение, а растворишься в бесшумном пространстве, став частью бесконечного моря, тихих гор, всего того высокого спокойствия, про которое в обычной жизни думать не досуг, да и нет его в мегаполисе.

Если оно ­­— это счастливые находки, например, табурет на полуострове Гамова или кровать на Песчаном, то возникающая эмоция удивления  — родом из детства, но взгляд на объект, как пел Гребенщиков, «откуда-то сбоку с прицельным

вниманьем» — чисто художественный. Нам предлагают не просто взглянуть на предмет в ряду однородных, но обратить внимание, всмотреться, а всмотревшись в него, что-то понять о себе. Как писал по другому поводу Честертон, все проходит, кроме нашего удивления, особенно перед буднями.

Если оно — это человек, то и он скорее не герой, а символ — вечности, свободы или перемен, опять-таки вспоминая Гребенщикова, «я был сияющим ветром, я был полетом стрелы».Чехов восхищался одним гимназическим сочинением

«Как я провел лето», в котором мальчик, описывая свою поездку на море, смог сказать только «Море было большое».
И дальше о чем писать, он не знал, потому что это одно определение включало в себя все: и восторг перед стихией,

и ожидание радости от погружения, и просто беспечное наслаждение двумя неделями отдыха.

Говоря о выставке Хмелика, можно было бы ограничиться одной фразой: Восточная Сторона Неба оказалась хорошей.
И этого, пожалуй, было бы достаточно.

Юлия Чернявина

 

 

 

  • Twitter Classic
  • Facebook Classic